Феминистка об убийстве Нурай Серикбай: Между "он добивается" и "он убил" лежит длинная цепочка маркеров

11 января 2026 года Казахстан потрясло очередное жестокое убийство. Юная Нурай Серикбай погибла от множественных ножевых ранений недалеко от дома в Шымкенте, куда она приехала на каникулы.

На ноги в тот вечер подняли весь личный состав департамента полиции Шымкента, обыскивали все дворы, усилили контроль на всех выездах из мегаполиса. 28-летнего подозреваемого очень быстро задержали в 10 км от города. Заведено уголовное дело, скоро предстоит суд, семья погибшей надеется на справедливое наказание для убийцы.

Как стало известно, девушка была знакома со своим будущим убийцей не менее полугода. Вскоре после знакомства он сделал Нурай предложение, но получил отказ. Затем он похитил девушку против воли, но родители вернули её домой. И даже после этого преследователь не остановился, ходил за ней следом, угрожал по телефону. Родителям пришлось написать заявление на сталкера в полицию, но уголовное дело так и не завели. Ни полиция, ни прокуратура не реагировали на жалобы семьи Нурай Серикбай.

История сталкинга завершилась убийством 21-летней девушки.

Казахстанская правозащитница и феминистка Айгерим Кусайынкызы уверена, что убийство можно было предотвратить, если бы органы правопорядка отреагировали на неоднократные звоночки.

– Айгерим, в деле Нурай были заявления о преследовании, давление, попытки принуждения. С какого момента это стало не рядовым бытовым конфликтом, а реальными угрозами для жизни, на которые государственные органы обязаны были реагировать?

– С точки зрения ряда феминистских исследований и эмпирики по фемициду порог наступает не тогда, когда появляется первый удар, а ещё раньше – когда мужчина системно отказывается признать "нет" как ответ и пытается контролировать женщину. С точки зрения интернациональной криминологической литературы по фемицидам женщина никогда не умирает внезапно.

Между первым "он добивается" и последним "он убил" лежит длинная цепочка маркеров. Сталкинг и навязчивое преследование (сообщения, слежка, дежурство у дома/работы) – ключевой предиктор фемицидов.

76% завершённым фемицидам и 85% попыткам фемицидов предшествовал сталкинг (McFarlane et al., 1999; изменённые данные подтверждены Campbell, 2003 и Garcia-Moreno, 2021). У нас такие исследования, как в США или ЕС, не проводились. Большинство женщин, убитых партнёром и бывшим партнёром, до этого сообщали о преследовании, угрозах и контролирующем поведении.

С позиции книги "Сотворения патриархата" Гёрды Лёрнер сталкинг – это не частная эмоция, а проявление исторически закреплённого "права доступа" мужчины к женщине, то есть институционализированного контроля над её телом, сексуальностью и мобильностью. Фактор "преследования после расставания" по уровню летального риска сопоставим с наличием оружия в доме.

То есть в деле Нурай угроза возникла тогда, когда возник контроль, а не тогда, когда было нанесено первое физическое повреждение. У государства с этого момента возникает обязанность обеспечить защиту, пресечение и предотвращение преступления. А не ждать "по факту смерти".

– Почему при наличии законов против сталкинга и принуждения полицейские на практике не принимают мер до трагедии? Это пробел в законе или сознательное игнорирование на местах?

– Согласно данным European Institute for Gender Equality, более 50% случаев сталкинга не доходят ни до возбуждения дела, ни до защитного ордера до фемицида. Причина не одна. Если говорить честно, то решить это только "правками закона" невозможно. С одной стороны, мировой и региональный опыт показывает, что сталкинг и контроль уже давно признаны отдельными факторами высокого риска фемицидов, национальные гайдлайны по оценке риска в разных странах прямо включают сталкинг, угрозы и навязчивый контроль как "красный флаг" в отношениях. Это совсем не про романтику.

Исследования по фемициду и интимному насилию показывают устойчивую связку между сталкингом и контролем, когда высок риск летального исхода. С другой стороны, по Казахстану уже есть данные и правозащитные оценки: несмотря на ужесточение норм по домашнему насилию и резонансные процессы по делам фемицида (например, трагедия Салтанат Нукеновой), полиция продолжает относиться к систематическому насилию и преследованию как к "семейному вопросу". И фемицид, и нападения с тяжкими последствиями происходят после неоднократных обращений женщин.

Современные исследования полицейской практики в Британии показали, что по домашнему насилию игнорирование насилия контроля – это системное, а не случайное явление. Часть правоприменителей осознанно минимизируют риск ("там просто ссорятся"), пока не происходит убийство.

– Когда девушка и её родители неоднократно сообщают о преследовании, кто персонально несёт ответственность за бездействие: конкретный участковый, следователь или вся система в целом?

– С юридической точки зрения ответственность многоуровневая. Есть персональные субъекты, это участковый, который не зафиксировал обращение или отказал, дежурный, не отправивший наряд, следователь, не возбудивший дело или списавший его в административку и профбеседу. В случае с трагедией Нурай – руководство ДВД Шымкента, начальник отделения, допустивший практику "не трогать семейные дела", ведомство, не внедряющее обучение и контроль качества по СБН-делам (семейно-бытовое насилие), государство как субъект международной ответственности.

По логике CEDAW и исследований по фемициду это систематическая ошибка защитного механизма и институциональный провал, а не только "ошибка отдельного участкового". Если эту цепочку не артикулировать, патриархат делает своё и виноват "монстр-убийца", а не закон, не система и не конкретные должностные лица, которые месяцами видели угрозу и ничего не предприняли.

– Можно ли говорить, что в Казахстане сталкинг до сих пор не воспринимается как серьёзное преступление из-за ментальных установок, в том числе внутри правоохранительных органов?

– Потому что в патриархате контроль – не насилие, а норма. Да, и это ровно то, о чём писала Лёрнер: "Патриархат – это не только структура, но и система смыслов, которая нормализует мужской контроль над женщиной".

Для Казахстана это проявляется в трёх уровнях. Культурные нарративы: "добивается", "ревнует – значит любит", "настоящий мужчина не сдаётся". Жаргон внутри системы: "семейный конфликт", "девочка истерит", "пусть сами договорятся". Оценка риска: сталкинг – это "драматичная история отношений", а не "фактор высокого риска фемицида".

Исследования по фемициду подчёркивают, что пока сталкинг и контроль считываются как "характер" и "страсть", а не как уголовно значимое насилие, фемицид остаётся "предсказуемой неожиданностью". Правоохранитель видит мужчину, который не отпускает женщину, а фемкриминология видит мужчину, который не признаёт субъектности женщины и готов преследовать до эскалации конфликта.

Разница не академическая, а смертельная. В 2022–2024 годах в Казахстане каждый крупный фемицид был предсказуем. Женщины кричали системе, родителям, подругам, участковым, школам, чатам, инстаграмам. Система слышала, но не считала угрозой. Потому что в патриархате женщина может умереть, а вот мужчина не должен быть ограничен. Это и есть корень проблем.

– Что конкретно должно измениться – в законах или в ответственности силовиков, чтобы каждый сотрудник понимал: игнорирование жалоб на преследование может стоить человеческой жизни?

– Полицейская культура в регионе до сих пор кодирует сталкинг как "любит", "добивается" и "не отпускает". В большинстве стран криминализация даёт эффект только тогда, когда вокруг неё выстраивают пакет из пяти элементов:

• закон,
• протокол,
• обучение,
• ордеры,
• ответственность.

Фем-исследовательницы кодируют сталкинг как раннюю стадию убийства. Чтобы статья работала, нужен обязательный протокол оценки риска при каждом обращении по сталкингу. Без этого полицейский продолжит оценивать угрозу на глаз и через патриархальный фильтр ("не убил же").

Сталкинг почти всегда – серийное поведение. Если нет учёта повторных эпизодов, статья не работает. Пока в правоприменительной системе сталкинг будет читаться как настойчивость, ревность, любовь, а не как фактор повышенного летального риска, статья не будет работать.

Криминология последних 25 лет говорит, что опасность несут не синяки, а контроль над женщиной (Stark, 2007). В странах, которые снизили фемициды (практика Испании показывает, что внедрение ордеров и криминализация снизили фемициды примерно на 30% за 10 лет), применяется двойная ответственность. Персональная служебная ответственность за отказ принять заявление, отсутствие выезда, отсутствие протокола, отсутствие передачи дела, отсутствие риск-оценки. Это дисциплинарка, взыскания, увольнения.

Когда участковый знает, что игнорирование равно наказанию, он перестаёт игнорировать. Институциональная ответственность государства через механизм отчётов по гендерному насилию: каждая смерть анализируется как авиационное ЧП, где произошёл отказ системы, на каком этапе и кем. Только в этом случае радикально меняется культура реагирования в социуме.

Статья в Уголовном кодексе не защищает казахстанских женщин. Защищают протокол, ордер, риск-оценка и ответственность системы. Казахстан уже сделал первый шаг. Теперь нужно сделать ещё четыре.